Новости
Счастлив, что работаю в театре
Вадим Кожуров — бутафор Театрума, специалист, которому под силу создать муляжи любых реальных предметов. Мы побеседовали с Вадимом о тонкостях работы, правилах жизни и роли семьи в формировании интересов. Об этом и многом другом читайте в нашем интервью. — Вадим, бытует мнение, что многие театральные работники втайне мечтают стать актерами. Что вы думаете об этом утверждении? — Стать актером я точно не хочу. И хотя я люблю петь, даже занимаюсь вокалом с преподавателем, пою для коллег, чтобы поднять им и себе настроение, профессионально выступать на сцене я не мечтаю. — Выходит, мы развеяли миф… — Да, я люблю шить и петь, а вот к актерству совершенно равнодушен. — Расскажите, откуда вы родом? — Из Кунгура, это Пермский край. — Как жизнь в Кунгуре, на ваш взгляд, сформировала вас, ваши интересы? — Вообще, в какой-то момент из Кунгура мы переехали, однако я бывал там на каникулах у бабушки и дедушки. Их жизнь в частном доме определила мои интересы. В моей семье все делали своими руками. А еще мне достались способности от прабабушки и прадедушки шить, кроить, мастерить из дерева, железа... — Наверное, вы уже в детстве определились с профессией? — Вот, кстати, что касается детства и первого вопроса. Мама рассказывала (сам я этого не помню), что однажды, в возрасте пяти или шести лет, я увидел в «Детском мире» аккордеон. Игрушечный, уменьшенный, однако на нем можно было играть. Так вот, я кричал до тех пор, пока этот аккордеон мне не купили. В итоге меня даже водили к учителю, я играл на инструменте и твердил, что хочу быть артистом. — Ага, значит, артистом быть все же хотелось… — Да-да (смеется). Но я правда не помню этого. — Перейдем к бутафории. Вадим, вы получали специальное образование? — По образованию я закройщик-универсал мужской и женской верхней одежды. А вот мастерить разные предметы меня научила семья. Не только прабабушка и прадедушка, но и отец. — А при каких обстоятельствах вы начали работать в театре? — Волею судеб. Я не подозревал, что однажды буду работать в театре. Но вот почти три года назад, когда я искал работу, знакомая посоветовала мне обратиться в Театрум. Я пришел, рассказал, что умею делать, и меня взяли. Четыре месяца трудился монтировщиком, потом меня перевели в бутафоры. — Помните первый спектакль, который оформляли уже как бутафор? — Это был «Демон», и я создавал много камней из штукатурки. — Есть ли материал, работа с которым требует значительных усилий, может, даже осторожности? — Это ворсовые бархатные ткани. Во-первых, такие ткани нельзя ставить под утюг, во-вторых, в театре есть нюанс, связанный с бархатом. Как-то меня попросили сшить для спектакля «Гадкий утенок» дополнительную кулису. Я и сшил, да только режиссер и актер Николай Бабушкин сообщил мне, что сделал я это неправильно, потому что моя кулиса ворсом вниз, а ткани в театре должны быть ворсом вверх. — Интересно! А почему? — Потому что, когда ворс направлен вверх, цвет ткани кажется более глубоким, меньше отражает свет. — Сколько же тонкостей должен знать бутафор… — Очень много! Вот вам еще случай. Для спектакля «Дикари» я создавал зубы из штукатурки. Тогда я сразу догадался, что сделать их нужно раза в три крупнее настоящих, в противном случае зрители ничего не увидят. — А над какими постановками в Театруме работать было интереснее всего? — На самом деле интересно работать всегда. Но если нужно выделить что-то конкретное, то пусть это будут «Винни-Пух и все-все-все», «Золушка», «Королевство кривых зеркал». Просто потому, что в этих спектаклях я много бутафории делал. Слушайте, а много еще вопросов? (Смеется.) — Самую малость, остались только о вас как о человеке! — А, ну давайте. — Вадим, вас характеризуют как отзывчивого, позитивного и легкого на подъем человека. Поделитесь секретом хорошего настроения! — Спорт! Как бы мне ни было трудно или плохо, я всегда заставляю себя сделать утром зарядку и принять контрастный душ. Вдобавок зимой это лыжи в лесу, летом велосипед. Еще хожу в бассейн раз в неделю. В общем, основное правило в жизни — быть в постоянном движении. А еще меня вдохновляет музыка. Собственно, работаю я под музыку. Люблю нашу эстраду, советскую и российскую. — Последний вопрос. Есть ли в Театруме некое место силы именно для вас? — Сцена. Все-таки обладает она, похоже, какой-то особой энергетикой… Когда никого нет, я сажусь на сцену, включаю музыку и работаю. Шью, слушаю песни и тихонько пою… Можно поделиться кое-чем напоследок? — Конечно! — Мне очень нравится работать в театре! Очень. Если бы мне несколько лет тому назад сказали, что я буду здесь трудиться, то я бы никогда не поверил в это. Однако судьба распорядилась именно так. И за это я ей безмерно благодарен.
«Королевство кривых зеркал» в Театруме: сказка для детей, психотерапия для взрослых
Пятиклассница Оля опаздывает в школу, грубит бабушке и вместо полезного и сытного завтрака ест конфеты. С первых минут зрители постановки молодого режиссера Дарьи Бурилко «Королевство кривых зеркал» видят перед собой ленивую, неопрятную и капризную героиню, психологический возраст которой не соответствует ее (наверняка исполнившимся) одиннадцати годам. Оле впору брать ответственность за соразмерные стороны своей жизни, однако не похоже на то, чтобы девочка в пионерском галстуке хотя бы раз об этом задумывалась. Впрочем, выбора у школьницы не остается, потому как в то же утро она, сама того не ведая, совершает обряд инициации. В психологии инициация — это обряд или процесс, знаменующий переход человека на новый этап развития. Ритуал может быть формальным: скажем, принятие мудрости от старцев, пострижение в монахи, прыжок через волшебный костер. Или же неформальным, связанным с внутренними перестройками. Приключения Оли в «Королевстве кривых зеркал» — это и есть процесс инициации: героиня видит себя со стороны, проходит через ряд испытаний, наконец, психологически вырастает. Важную роль в процессе инициации играет интеграция своей теневой стороны. В контексте спектакля-фантазии о перевернутом пространстве Яло можно рассматривать как эту самую теневую сторону. Яло — доппельгангер, если хотите. Злой двойник Оли, подсвечивающий многие теневые аспекты личности девочки; отражение, показывающее в первую очередь негативные качества советской школьницы. Безусловно, Оля эти аспекты не подавляла, но и не осознавала до встречи с Яло. Что уж говорить о том, чтобы их признать, интегрировать и направить в нужное русло. Такой сложный, важный и удивительный процесс нередко ассоциируется с чем-то мистическим, странным, а спектакль Дарьи Бурилко отчасти на это работает. Отчасти, поскольку иной раз хочется замедлить столь стремительный сюжет, поставить действие на паузу, задать некоторые вопросы, узнать персонажей лучше, наконец, позволить Оле получать сакральный опыт хоть немного плавнее (но не стоит забывать, что в первую очередь это постановка для детей…). Зато здесь есть и рассеянный свет, подчеркивающий таинственность, и музыка Виталия Корбесашвили в начале повествования, напоминающая мелодию из заставки сериала «Очень странные дела» (по сюжету которого ребята тоже сталкиваются с параллельным миром). Даже хореография Евгении Турушкиной время от времени отсылает к обрядовым танцам. Наконец, в режиссерском дебюте Дарьи Бурилко есть большие экраны с гипнотическим видеорядом. Вообще, расставить экраны и стекла вместо зеркал художница Ксения Зимбель решила по очевидным причинам: чтобы зрители спокойно следили за сюжетом, а не разглядывали целый час собственное отражение. Зеркало же, которое является проводником (как и положено в процессе инициации), Ксения оживила. Так появился новый герой — загадочный иллюзионист. В постановке «Королевство кривых зеркал» Театрум в очередной раз продемонстрировал любовь к технологиям: они появились даже в сюжете. В отличие от сказочной повести Виталия Губарева и советской экранизации режиссера Александра Роу, Оля отправляется не в мир дворцов и балов, а в будущее. Туда, где вместо книг теждаги (гаджеты), наиглавнейший министр Абаж (жаба) предстает перед зрителями в наушниках, а основной пищей в Королевстве кривых зеркал является фастфуд. Притворившись пажами, Оля и Яло примеряют на себя не бархатные береты и кружевные воротники, а серые комбинезоны с защитными экранами на глазах. И здесь всплывают две тревожные ассоциации: первая связана с пандемией, борьбой с вирусами, вторая — с еще одним сериалом про попаданцев (речь идет о «Тьме» и ее персонажах, взаимодействующих с червоточиной). В общем, смотря постановку, дети увидят перед собой современную сказку, взрослые — сон, бред, путь самопознания, мир иллюзий и лжи, антиутопию, технологичное будущее под фиолетовой, синей, лиловой и багровой дымкой — эдакая цветовая гамма «Бегущего по лезвию». Завершила ли в полной мере Оля процесс психологического взросления, примирилась ли со своей теневой стороной или, напротив, подавила ее, решать психологам. Является ли путешествие в Королевство кривых зеркал вообще процессом инициации или же кроет в себе совершенно другие истины, идеи и подоплеки, не связанные с обрядами и тенями, решать, безусловно, зрителям. В конце концов, просмотр спектакля напоминает разглядывание чернильного пятна — что проглядывается/чувствуется, то и является правдой.
Художник по свету — это…
Рассказать о столь необыкновенном ремесле мы попросили Кирилла Хрущева — человека, который создает световые картинки, делает тень без тени и не понаслышке знает о профессии художника по свету. Читайте нашу статью, чтобы узнать больше! — Расскажите, кто такой художник по свету. Чем он занимается? — Хотелось бы сказать, что художник по свету — это тот, кто придумывает световые картины для спектакля в кооперации с режиссером и художником-постановщиком, но в современном мире эта профессия предполагает бóльший функционал. Этим и интересна! Есть множество специалистов, работающих со светом в театре: начальник осветительного цеха, художник по свету, оператор пульта, планшетник (он же техник по свету), оператор водящего прожектора и другие… Но реалии рынка не позволяют набрать такой штат и сделать четкое разделение обязанностей: специалистов мало, да и содержать их очень затратно. Поэтому в театрах практикуется совмещение. Это, конечно же, касается и меня, и каждого, кто работает в нашей команде. Поэтому рабочая неделя художника по свету выглядит примерно так: сегодня всей командой раскладываем оборудование по полочкам и подписываем, завтра монтируем новые линии передачи сигнала по театру, послезавтра программируем пульт на новую постановку, а я параллельно придумываю световые картины, решая, какой светильник куда направить. А еще, конечно же, бумажки. Куда без них? Служебные записки, паспорта спектаклей и т. д. — Как вы пришли в эту профессию? И как вообще можно стать художником по свету? — Я хотел стать звукорежиссером, потому что ничего не понимал в звуке, а меня всегда тянет к тому, в чем я еще не разобрался. Рвался в театр, где работали друзья, но ставки звукорежиссера не было. Позвонили с предложением пойти в цех осветителей. Я даже не представлял тогда, что существуют такие люди. Думал, оно как-то само работает. Сначала просто ходил на работу, без особого энтузиазма. Изменилось все с первыми гастролями Московского театра «Современник». Тогда я впервые увидел, как можно «делать свет» и насколько это сложносочиненная история. Увидел новые приборы и за 4 дня впитал в себя огромный объем информации. Тогда же понял, что в этой сфере нет предела совершенству и всегда будет куда расти и развиваться. — Что самое сложное в вашей работе? — После 15 лет в профессии я понял, что самое сложное — это найти контакт с режиссером. Каждый раз это новый психологический триллер, и от его финала будет зависеть весь процесс репетиций. А сложные технические вопросы возникают практически на каждой постановке. Сделать огонь без огня, тень от окон на полу без физических окон, рассчитать мощность подключений, подобрать правильные аккумуляторы, надежно закрепить оборудование и т. д. Каждая постановка — это новые знания, которые приходится приобретать. — Поделитесь лайфхаком, как сделать дома красивый свет — такой, как в студии. Например, для съемки видео или фото. — Как таковых лайфхаков нет. Скорее, инструкция по работе с естественным освещением. Используйте солнце как лучший источник света. На восходе снимайте так, чтобы солнце било в спину (было контровым источником света). Лицо получится темное, но кадры сами по себе будут интересные. А если нужно подсветить портретную зону, используйте любое зеркало как отражатель, направляя с его помощью свет от солнца на лицо. — На сцене Театрума много спектаклей. Какие для вас наиболее интересны в работе? — Мне нравится постановка «Чехов. Маленькие комедии». Очень простые и незамысловатые световые приемы и решения, но в этом и прелесть. Свет должен соответствовать происходящему на сцене, а не быть главным и тем более не нарушать целостность общего действия. Например, если мы ставим комедию, не нужно оформлять пространство как концерт рок-группы. Чем гармоничнее сочетание света, звука, игры актеров, декораций, тем более целостно будет смотреться постановка и лучше результат. А в театре все работают на общий результат, это командная работа. — Хотели бы вы когда-нибудь выйти из-за пульта на сцену? — Наверное, только в мечтах. В жизни — нет. Мне кажется, я нашел свое место. И хочу развиваться в любимой профессии и смежных областях. Актерская игра — это уже другое. Хотя есть примеры, когда люди, занимающиеся светом, в момент становятся хорошими и востребованными актерами. Но это не мой путь.
Этот спектакль прежде всего о любви
Накануне премьеры «Последнего дюйма» мы поговорили с Владимиром Грановым — режиссёром, театральным педагогом, актёром, каскадёром. О том, чем Владимир Витальевич вдохновлялся во время работы, и что ждёт зрителей на спектакле, читайте в нашем материале. — Помните ли первые впечатления после прочтения рассказа Джеймса Олдриджа «Последний дюйм»? — Мне очень трудно сказать, поскольку я рассказ читал давно. Впечатления несколько подзабыты, но, скорее всего, тогда возникло желание разобраться в отношениях между родителями и детьми, потому что они бывают разными: очень сложными, сложно-запутанными, холодными, отчуждёнными… Это, конечно, неправильно, надо находить какие-то решения, каким образом родители и дети могут повернуться друг к другу, начать относиться друг к другу с доверием, пониманием, уважением, любовью. Вот эти вопросы тогда у меня и возникли. — Советская экранизация «Последнего дюйма» (реж. Теодор Вульфович и Никита Курихин) получила высокую оценку среди критиков и зрителей. Расскажите, какое влияние фильм оказал на вашу работу с материалом? — Я вам скажу, что никакого влияния фильм не оказал. Я его смутно помню. Помню только замечательного артиста, который играл отца, а ещё песню оттуда. Специально не пересматривал, потому что не хочу, чтобы было какое-то навязанное впечатление от фильма на мою работу. — Чем вы вдохновляетесь во время работы над постановкой? Кроме самого произведения, разумеется. — Я вдохновляюсь жизнью, своей семьёй, друзьями, проблемами, отношением к определённым событиям, своим каким-то мировоззрением. Главное, когда есть, чем поделиться со зрителями, когда в тебе есть желание рассказать о проблеме, о том, как эту проблему разрешить, как в неё войти и как из нее выйти, — вот это как раз и даёт вдохновение для работы над спектаклем. — Театрум оснащён разнообразной современной сценической техникой. С чем из оборудования вы планируете работать? — Да, в Театруме хорошее техническое оснащение. Будем работать с экраном, со светом, естественно, с музыкой. В общем, в полном объёме постараемся использовать технические возможности Театрума, чтобы воссоздать форму, которая эмоционально будет воздействовать на зрителям, который потом задумается, что же его так взволновало в нашем спектакле. — Поделитесь с читателями и будущими зрителями, какие художественные решения вы намереваетесь реализовать в спектакле? Быть может, необычные декорации? — По сцене будет передвигаться самолёт, который мы покажем с разных ракурсов. — О чём в самом широком смысле этого слова будет постановка? по вашему мнению созвучна ли она с главной мыслью Джеймса Олдриджа? Или же наоборот? — Постановка о том, что надо вот эту дистанцию, которую мы сами создаём между своими близкими, сокращать. Нужно реально быть близкими людьми, не только по крови, но и по какому-то мировоззрению, духу, отношению к жизни, по философии. Я считаю, что этот спектакль прежде всего о любви. Любви к жизни, человеку, доверии к человеку. О том, что у каждого из нас есть какие-то нераскрытые способности, которые мы, быть может, ещё не реализовали. И эти возможности ещё могут реализоваться, несмотря на, возможно, слишком юный или пожилой возраст. Молодой ты или старый, человек всегда должен жить в позитивном прогрессе, росте, а когда человек замыкается в проблемах, неудачах, то он находится в тупике, у него нет пути развития. Мне кажется, что вот такой объём есть у Олдриджа, и об этом объёме хотелось бы поговорить.
В Театре Theatrum выпустили премьеру «451 градус по Фаренгейту»
В Театре Theatrum выпустили премьеру «451 градус по Фаренгейту» по роману Рэя Брэдбери (1953), режиссёр спектакля Людмила Исмайлова. Социальная антиутопия, фантастика – не самый частый жанр для театральных постановок. Тем интереснее. Главный герой Гай Монтэг – пожарный, который огнём истребляет книги, ведь чтение находится под запретом. Он проживает в ярком придуманном мире: суррогатное счастье, бесконечные тв-шоу фоном, парки развлечений, дом-работа-дом-работа, улыбки-оскалы, круговерчение оптимистичных ничего не значащих фраз, жена – копия Мэрилин Монро, воплощения американской мечты. Такая мультяшная жизнь-комикс кажется герою нормальной, пока встреча с чудаковатой девушкой Клариссой не заставит его снять розовые очки и увидеть реальную изнанку пластмассового мира. Тогда яркие краски на сцене растворяются чёрно-белыми проекциями, дрожащими поверх всего, как сетка неработающего экрана. Так постепенно для героя всё происходящее становится белым шумом, а «опасные мысли», подсмотренные в книгах, меняют взгляд на мир. Это глубокая постановка, воплощенная технично, ярко, стильно. Сильная режиссура с активным спрессованным повествованием, где всё ладно и к месту: каждое слово, жест актёров, свет, звуки, детали отражают не проговариваемые смыслы. Их передает и пластика персонажей: в искусственном мире люди уже и сами двигаются и общаются, как пластмассовые заводные куклы. Мультяшность картинки, нарочито ломаные движения, кукольность – всё это об одномерности жизни в новом мире. Она сквозит даже в реквизите – в руках героев плоские стаканы и бутылка. Постоянный звуковой фон из мультфильмов тоже сводит реальность к детскому (или животному?) существованию. Небанально воплощены декорации – условно, через видео-проекции показаны метро, душ, зарево пожаров, но одновременно всё это и гипер-реалистично, потому что одновременного воздействует на разные органы чувств. Весь актерский состав сработал на отлично – чётко, эмоционально, мимически и пластически выверено. Виден впечатляющий результат работы артистов с хореографом. Особенно яркие актёрские работы вышли у Вячеслава Чупахина (роль Монтэга), Максима Удинцева (бравый капитан), Натальи Гараниной (женщина в горящем доме). Режиссёр вполне отчётливо параллелит происходящее у Брэдбери с нашим временем: то же общество пластмассового счастья, потребления быстрых суррогатов, клипового мышления, те же инста-самки, одинаковые, «как у всех», мечты, тот же культ развлечений – а фактически, упрощение жизни до той грани, за которой уже чернеет пустота. Главный герой, как может, – и размышлениями, и поступками – сопротивляется реальности, но сможет ли он в одиночку победить этот мир-симулякр? В конце спектакля на сцене, в темноте и в дыму, загорается огромный знак вопроса – призыв задуматься, так ли уж фантастична реальность Брэдбери для нас сегодняшних. Режиссер Людмила Исмайлова признается, что ставила свой спектакль о человеческих выборах и том, что есть Герой в реальном мире. Мире, где чтение хоть и не под запретом, однако люди выбирают смотреть видео с котиками. Безусловно, советую этот спектакль к просмотру. Наталья Немова
При какой температуре горит бумага?
«451 градус по Фаренгейту». Р. Брэдбери. Частный универсальный театр THEATRUM (Верхняя Пышма). Режиссер Людмила Исмайлова, художник Альберт Нестеров. И при какой же температуре она горит? 451 градус — это, вообще-то, температура, при которой бумага самовоспламеняется без всякого внешнего воздействия, но по Цельсию! Тогда получается, что пожарные в романе Брэдбери не нужны? Известен и никем не опровергнут тот факт, что Брэдбери ошибся, плутая между Фаренгейтом и Цельсием. И до сих пор не установлено окончательно, при какой же температуре бумага горит. Но сейчас это вообще не важно. Для всего читающего мира 451 градус по Фаренгейту — это факт горения бумаги, и это факт непреложный. (Как и то, что ни в чем не виновный Сальери отравил Моцарта, поскольку Пушкин так написал.) Гораздо важнее то, что писатель считал, что его роман не о цензуре и не о режиме, сжигающем книги, а о том, что когда-нибудь, в далеком будущем телевидение вытеснит книги и полностью заполонит сознание всех граждан. Конечно, в 1953 году это воспринималось как совершенно фантастическое предположение! И мы, советские любители фантастики, почитатели Рэя Брэдбери, воспринимали роман совершенно однозначно: как метафору политической цензуры, как символ борьбы против тоталитаризма. Но прошли годы, точнее десятилетия, и стало понятно, что смыслы романа гораздо глубже прямых политических параллелей. Хотя они присутствуют, особенно сейчас, когда власть решила серьезно озаботиться литературными вкусами своих граждан, в гораздо большем объеме, чем в предыдущие десятилетия. Но все же следует признаться, что книги основному населению нашей, да и не только нашей, страны стали не нужны. Конечно, есть крошечная часть странных граждан, которые по-прежнему книги читают и даже покупают. Но владельцы роскошных личных библиотек чувствуют себя сидящими на куче глиняных или восковых табличек, когда все уже перешли на папирусы. На самом деле книги сейчас в таком широком доступе, и их такой переизбыток, что они давно стали элементами дизайна кофеен, отелей и даже городских скверов, в которых установлены специальные будки с книжками: бери и читай, можешь не возвращать. Ну, хоть что-то! Книги пока не сжигают. Просто не рекомендуют некоторых проштрафившихся писателей. Один из таких проштрафившихся на вопрос, как заставить ребенка читать, ответил емко и просто: запретить даже подходить к книгам. Тогда, может быть, ребенка потянет попробовать запретное. Так произошло с главным героем романа Брэдбери, пожарным Гаем Монтэгом. Потрясенный самоубийством женщины, отказавшейся оставить свой дом с горящими книгами, он решился попробовать, что же такое содержится в них. И вот что из этого вышло. Людмила Исмайлова, главный режиссер омского «Пятого театра», поставила спектакль по этому роману в частном универсальном театре THEATRUM, который начал функционировать совсем недавно в городе-спутнике Екатеринбурга Верхняя Пышма. Постановочная команда подобралась отличная: постоянный соавтор Исмайловой, художник-«золотомасочник» Альберт Нестеров, хореограф и тоже постоянный соавтор режиссера Татьяна Кафлевская, художник по свету Сергей Гаевой. Авторы инсценировки — Марина Ошарина и Татьяна Осина. Все сработали отлично. На сцене выстроен яркий, неприятно узнаваемый искусственный мир. Это мир, в котором никто не должен думать, чувствовать, переживать, страдать, принимать решения. Все просто должны быть счастливы. Разве не об этом мечтали лучшие умы человечества? Вот оно и пришло, всеобщее счастье. Выглядит оно довольно омерзительно. Режиссер, художник и хореограф пошли дальше предположений Брэдбери. И даже вступили в спор с ним. Спектакль создан в жанре комикса. Все герои говорят простыми предложениями. Язык стерт и единообразен. Краски — без полутонов, из разряда «вырви глаз». Движения кукольные. Голоса неживые. Интонаций нет. Все мышцы лица натренированы для радостной улыбки. И улыбающиеся рты приклеены навсегда. Нерадостным быть нельзя. Это опасно. Все счастливы — и ты должен быть счастлив. Пожарные под руководством капитана Битти зорко следят за тем, чтобы одинокие несчастные люди не портили этот дивный новый мир. Он похож на какую-то страшную игрушку (раньше такие назывались музыкальными шкатулками), где все двигаются по определенным траекториям, под одну мелодию. И Гай Монтэг бодр и уверен в своем будущем. Он еще заработает, сжигая дома с книгами, и сможет купить для жены четвертую телевизионную стену, тогда она станет совсем счастливой. Но в то утро что-то пошло не так. Что-то споткнулось в общем рисунке так хорошо и четко налаженной жизни. Наверное, потому, что Гай Монтэг познакомился со странной девушкой Клариссой Маклеллан и сбился с общего ритма. Актерская команда в театре совсем молодая. И пока совсем небольшая. Гай Монтэг здесь — не мужчина среднего возраста, который говорил Клариссе, что чувствует себя рядом с ней старым-престарым. Нет, здесь он такой же юный, как и она. Его играет Вячеслав Чупахин. Гай обаятельный, он любимец капитана Битти, и он действительно счастлив, потому что никогда ни о чем не задумывался. Это такой простой паренек из будущего (точнее, из нашего настоящего), который в жизни не прочитал ни одной книжки, да и не надо. Раньше таких называли пэтэушниками. Понятно, что именно такие простые и правильные парни в будущем очень пригодятся. И вот эта странная, смешная очкастая девочка Кларисса (ее очень органично играет Дарья Бурилко) совершенно сбивает его с толку своими вопросами, своей нежной, никогда не слышанной им речью. Вот тут и начинаются в его жизни сбой за сбоем. Жена Милдред наглоталась таблеток, хотя и не помнит об этом после того, как ей влили новую кровь. Анжелика Гришкина играет ожившую Барби. У нее совершенно кукольная пластика, писклявый кукольный голос, кукольное туловище, которое может сгибаться только под определенным углом, — и все это производит жутковатое впечатление. Особенно когда она, как подкошенная, падает на кровать, как-то неестественно вывернув и подломив ноги, и становится похожа на сломанную куклу. Гай реагирует на это, как живой и вполне нормальный человек. С ним вообще что-то начало происходить. Что-то непонятное для всех остальных. Он стал задумываться. А это ни к чему хорошему не приводит. Когда он узнает о смерти Клариссы, то чувствует какую-то непонятную ему боль. Кажется, он мог бы влюбиться в нее. У него впервые появляются сложные вопросы. И его простая душа не может справиться со всем этим. Молодой артист пока внешне играет это медленное пробуждение души. Но пластический рисунок здесь очень точен, и это ведь комикс, у которого другие законы. Гай, например, перестал правильно здороваться со своими друзьями из пожарной команды. Троих пожарных играют Алексей Исупов, Никита Миненко и Алексей Кантур. Три одинаковых Кена с накачанными мускулами и одинаковыми улыбками, которые реагируют на все одинаково дебильно. Им полностью соответствуют подруги Милдред — их играют Екатерина Кантур и Мария Роскош. В кукольном мире это подружки Кенов. Их можно менять местами, переодевать — они все равно останутся одинаковыми. И они сразу чувствуют, что с Гаем что-то не в порядке. Ведь он начал, запинаясь, читать им что-то невообразимо опасное и скучное: он начал читать книгу. А это страшная зараза. То, что Гай начал спотыкаться в жизни, мгновенно разглядел капитан Битти. Его играет Максим Удинцев. Этот капитан не так сложен, как в романе. В спектакле у него другая роль. Он бдительный и зоркий начальник. Он не должен допустить бунта. Битти может быть и душевным, он способен вызвать Гая на откровенный разговор. Это такой батяня-комбат. Он все замечает, но прощает до поры, до времени. Он честно предупреждает Гая. Удинцев играет человека, который действительно все понимает, потому что все это прошел сам. Он сам — бывший Гай Монтэг, который давно сделал свой выбор. Когда Гай берет протянутую ему из огня книгу, это уже серьезный поворот в его жизни. Женщину, которая сгорает в своем доме вместе со своими книгами, играет Лариса Тетерина. И пока этой сцене не хватает безмолвного драматического напряжения между гибнущей женщиной и молодым пожарным. Она протягивает Гаю одну, неважно какую, книгу — как выбрасывали любого ребенка из поездов, шедших в концлагеря, выталкивали кого-то из гетто во время облав, чтобы спасти хоть одну живую душу. И после того, как Гай спрятал эту книжку, эту вверенную ему душу, он стал другим. Вот этот переход актеру пока не очень удается. Режиссер отказывается от последней части романа. От осознанного протеста Монтэга, от его встречи со старым профессором Фабером. Людмила Исмайлова не верит в то, что где-то остались прекрасные люди, которые пытаются спасти великие книги хотя бы в своей памяти и своем сознании. Было и у нас такое время, которое Ахматова называла «догуттенберговским». Когда уже нельзя было доверить бумаге драгоценные строки стихов, романов, исследований, потому что рукописи горели или попадали не в те руки. И вот тогда стихи Мандельштама хранила в памяти Надежда Яковлевна Мандельштам, свои стихи запоминала сама Ахматова, просила их выучить Лидию Чуковскую… Людмила Исмайлова не захотела делить мир будущего на виноватых и невиновных. Она считает, что в том, что происходит с нами, с нашей культурой, с унифицированным, плоским восприятием мира, виноваты мы все. Наверное, глобально она права. Я с этим не согласна, но это — право режиссера. А еще понятно, что она во многом идет от артистов. Этот юный пацан Гай Монтэг не способен на рефлексию, на осознанный протест. Но он способен на бунт. И доведенный до отчаяния, он и поступает, как подросток. Берет огнемет и направляет его на пожарных, на своего любимого наставника капитана Битти, а заодно и на нас всех. Или это просто дым пошел в зал? Но мы все оказались в одном облаке. Конечно, неприятно было объединяться с этой командой, уничтожавшей дома, в которых еще жили среди книг люди, не примкнувшие к счастливому новому миру. Но что делать. Мы ведь давно примкнули к «культуре безмолвного большинства». (Это подзаголовок одной из книг медиевиста А. Гуревича о жизни средневекового человека.) И ничего. Живем. Татьяна Тихоновец